Светлана АГРЕСТ-КОРОТКОВА, специально для «Профиля»
Недавно вышедший на экраны фильм Павла Лунгина «Царь» занимает прочное место в первой пятерке кассовых сборов. А сам режиссер, изредка появляясь в разных уголках света на премьерах картины, уже не хочет говорить на эту тему. Он с головой ушел в новый проект, подготовка к которому кипит в двух маленьких комнатках на «Мосфильме». Каким будет новичок, покажет время, ведь все работы Лунгина – от «Такси-блюз» до «Царя» – несходны настолько, будто сделаны разными режиссерами.
Павел Семенович, вы «поздний ребенок» в кино, дебют режиссера Лунгина состоялся, когда вам было почти 40. Однако с самого начала вы обладали удивительной способностью чувствовать тему и время. Это касается всех ваших так не похожих друг на друга фильмов – «Такси-блюз», «Свадьбы», «Острова», а также нового, недавно вышедшего на экраны, «Царя». Каким образом это получается?
Объяснить сложно. Просто для меня искусство неотделимо от жизни. На вопросы, которые я сам себе задаю, и те, что волнуют меня, пытаюсь найти ответ в фильмах, которые делаю. Хотя, конечно, фильм – лишь попытка найти ответ на вопрос, не имеющий ответа. Я живу в обществе, и меня волнуют те же вопросы, что и всех. Никогда не позиционировал себя как художника гордых вершин или ретроспекции. Впечатления берут свое начало в глубинах собственного детства, и, мне кажется, кино должно пережевывать, отображать эту нашу жизнь. Ведь жизнь в каком-то смысле – болезнь, и дело режиссера – искать от нее лекарство.
Очень часто дети, родившиеся в киносемьях, растущие внутри кино и в его окружении, слишком хорошо зная «законы жанра», уходят в другую профессию. Вы же не побоялись продолжить «возделывать» эту борозду, хотя и раскачивались довольно долго?
А что вы хотите, чтобы я делал? Занимался садоводством или мануфактурой? Очень хочется ответить неординарно, но не знаю как…
Ну почему? Ведь вы производите впечатление человека, который любит жизнь и живет со вкусом, с кайфом, а занятие искусством достаточно жесткая и жестокая штука.
Есть разные кайфы. Я получаю удовольствие прежде всего от работы, от кино, которое снимаю. И еще – что мои фильмы нужны, востребованы. Наверное, это главное в моей жизни.
Всем без исключения нравиться нельзя – это просто нереально. А вы раздражаетесь, если вас не понимают и не принимают?
Сейчас уже нет. Раньше сильно раздражался.
Как это удалось преодолеть?
Знаете, само ушло. Просто есть некоторый профессионализм, когда понимаешь, что выставляешь себя на некий суд. И люди тебя оценивают и имеют право говорить о тебе все что угодно. Я смирился с этим. Это та цена, которую мы платим за удовольствие заниматься любимым делом. Зато вы специально появляетесь, чтобы интервьюировать меня.
Я обещала, что не буду говорить с вами о «Царе», так как для вас это уже закрытая книга. Но меня поражает, как вы, человек умный, тонкий, в стране, где исторически с властью была беда, решили делать кино о власти?
Да потому, что главная проблема этой страны – власть! Эта страна живет не историей, а мифами. Хотелось изменить миф. Разумеется, изменить я его не смогу, но сделать какое-то высказывание, расшевелить «мифозамшелость» Ивана Грозного, добавив туда прекрасного святого митрополита Филиппа, хотелось попробовать. Это очень уравновешенная пара. Заметьте, Россия – всегда пары: на каждого Грозного есть свой Филипп. Это с моей стороны достаточно дерзкий шаг, но он был обдуман.
А думали вы о том, что сегодня, в той стране, в которой вы живете, с той властью, с которой вы сосуществуете, этот фильм может быть воспринят двояко?
Я почему-то не ставлю себе таких вопросов. Мне кажется, что власть тоже хотела бы изменить образ власти. Ей давно неуютно в тисках этой страшной, жестокой, божественной власти, которую навязывают ей. Народ, в том числе, если не в первую очередь, навязывает. Изменение этого мифа было бы всем на пользу. Вот же говорится все время, что нет подлинной демократизации в России, не происходит модернизация мышления и так далее. А как опричнина может сработать на модернизацию мышления! Во всяком случае, на те фильмы, которые делаю я, мне никто одобрения не давал и не дает, и каждый увидит там то, что может и хочет увидеть.
Перед премьерой фильма «Царь» вы были в эфире у Познера, и мне запомнилось ваше высказывание о том, что интеллигенции как таковой сегодня уже не существует, что эта тонкая прослойка растворилась за ненадобностью. Коль так, существует ли вообще какой-то призрачный свет в конце призрачного тоннеля?
Сегодня есть не самая многочисленная армия интеллектуалов, а вот того понятия, что называлось интеллигенцией, нет. Потеряны главные постулаты интеллигенции: единство морали, единство оценки добра и зла, позиционирование по отношению к народу и прочее. Стало быть, данное сообщество, по сути, распалось.
Как вы считаете, почему так произошло? Это не нужно обществу, ведь отмирает то, что не востребовано?
Это большой и больной вопрос. Видимо, не нужно. Раньше интеллигенция являла собой некое единое мнение, с которым приходилось считаться. Это были писатели, художники и научная интеллигенция – те, кто думает о жизни, читает книги. Сегодня все это распалось на множество разнокалиберных сообществ, подгрупп. Вероятно, людям это не нужно, проще поиграть словами – духовность, честь, совесть…
Но ведь интеллигенция всегда была единственным моральным противовесом правящему режиму. В царской России людям руки не подавали, если они говорили или писали что-то противоречащее морали и этике поведения. И в советское время было некое моральное неприятие тех, кто «перешел на другую сторону». Сейчас этого нет. Успех и деньги стали неким мерилом, которое подмяло под себя моральные ценности.
В ваших работах, особенно в последних двух, «Остров» и «Царь», вы как раз педалируете мораль как стержень системы человеческих взаимоотношений и путей развития общества. Тогда для кого вы это делаете?
Для отдельных людей, для зрителей, не для интеллигенции. Потому что не понимаю сегодня, что это такое и где она. Понимаете, в чем сила искусства? В выражении тем или иным образом того, что думают другие люди. И помогает от одиночества. Не столько и не только развлекает, а помогает им в этом жестком и одиноком мире, чувствовать, что они не одни. Вот именно эта функция для меня очень важна.
А чем Павел Лунгин, не известный режиссер, общественный деятель, а человек, вдохновляется для жизни и работы?
Как обычно, всем. Я же в непрерывном процессе. Ведь у меня нет выходных, когда я не думаю. Всегда думаю, всегда чувствую. Если ты режиссер, сценарист, то непрерывно думаешь о сюжете и об истории. Это уже похоже на нервный тик. А, вообще-то, в моем возрасте пора жить в мире чувственных воспоминаний.
Но для начала размышлений по поводу новой истории должны быть какие-то побудительные мотивы, некая стартовая площадка. Что?
Множество вещей заставляют думать, вдохновляться. Это подобно любви, когда вдруг ты на кого-то обращаешь внимание или на тебя.
Вы сейчас о химии? Но ведь литература, к примеру, это не химия.
Почему? Именно химия! Те же процессы, те же законы во взаимоотношениях с искусством, что и в любви.
Тогда интересно, кто же из современных писателей вызвал у вас бурную химическую реакцию?
Я уже в том возрасте, когда больше перечитываешь, чем читаешь. Из современной литературы считаю интереснейшим писателем Пелевина. Это человек, осмысляющий нашу жизнь. Меня увлекает оригинальность его мышления. Могу также назвать романы Иванова, Терехова, открыл для себя американского писателя Томаса Пинчина – выдающаяся литература.
Сегодня вы входите в новую работу, и для меня стал большой неожиданностью ваш выбор – «Пиковая дама». Что вас привлекло в этом сюжете? Чем он созвучен времени?
Деньги и игра! Что может быть более современным? Чувство молодого человека, что у тебя украли жизнь. Я давно думаю об этом, такой вопрос когда-то на встрече со зрителями задала мне молодая красивая девушка: «Не считаете ли вы, что у нашего поколения украли жизнь?». И только игра, случай, везение могут помочь тебе стать всем или умереть немедленно. Это некое мистическое отношение к деньгам. Деньги становятся богом в России. Думаю, в Украине тоже. Запад, Америка как-то уже пережили этот фетиш. Там уже умеют от чего-то отказаться, смирять себя, достигая некоего человеческого состояния. У них сейчас нет этой неистовости пляски Витта вокруг «золотого тельца». Мне показалось интересным поговорить на эту тему, вплетая в разговор гениальный пушкинский текст и потрясающую оперную музыку. Это такой смелый, нетрадиционный, абсолютно неожиданный проект.
Но я так понимаю, что текст Пушкина и музыка Чайковского лишь контрапункт сюжета?
Сложно рассказать. Это современная история, которая проходит на фоне постановки и представления оперы. Действующие лица – певцы и актеры, с которыми происходят самые невероятные жизненные коллизии.
Сейчас идут кастинги, можно ли назвать уже какие-то имена?
Еще рано.
На какой объем по времени рассчитана работа над новой картиной?
Как всегда. Несколько месяцев идет подготовительная работа. Потом два-три месяца съемок, и так далее. Я быстро работаю, не могу себе позволить рабочий процесс, затянувшийся на годы.
У вас есть имя, известное далеко за пределами родной страны. Помогает ли это привлечению иностранных партнеров для создания столь популярной сегодня в киномире копродукции?
Последнее время нет. Очень долго, очень сложно, и, надо сказать, если фильм на русском языке, это тоже некий порог для копродукции. Она должна производиться на английском языке. Более того, я еще не готов думать, какой сюжет может выйти на копродукцию. Раньше просто брал деньги во Франции на российские проекты. Это не являлось по сути копродукцией.
Хорошо, но можно сказать, что благодаря вашим фильмам вы являетесь своеобразным имиджмейкером России для зарубежья. Скажите, стелет ли Родина красную дорожку финансирования для ваших проектов?
Нет, пожалуй. Вообще, считаю демагогическим высказыванием, что фильм или книга представляют страну. Страну представляет ее внешняя и внутренняя политика. Для этого есть PR-агентства. Мои же работы представляют меня.
Вы прожили в кино уже довольно долгую жизнь. От времени, когда фильмы учили и вообще многое решали в судьбах людей, до сегодняшнего дня, когда кино напрочь растеряло такие функции и вряд ли их приобретет вновь. Каковы же перспективы? Что нужно менять в коммуникативных свойствах кино, чтобы достучаться до зрителя?
Язык кино меняется постоянно и без специального вмешательства извне. Все это происходит на уровне таланта, интуиции, художественного ощущения. У кино есть главная опасность – превратиться в чисто развлекательный жанр. Уйти из области чего-то размышляющего и осмысляющего эту жизнь. Очень не хотелось бы, чтобы поход в кино стал лишь прикольным проведением нескольких часов. Пока этого не происходит. Слава Богу, театр не стал чисто развлекательным, равно как и литература. И кино сохраняет в себе функцию искусства. Побуждает к размышлению. Хотя кино не является искусством в чистом виде – коллективное творчество, технические новшества, большие финансовые вложения. Если кино потеряет эту функцию, будет ужасно. Я останусь без работы.
Предполагается ли появление вашего талисмана – Петра Мамонова – в новой картине?
Нет, ему там абсолютно нечего делать.
Цель в этой работе – поиск новых лиц?
Хотелось бы соединить известных артистов и новые имена.
Должно ли, на ваш взгляд, быть противостояние художника и власти или подобные взаимоотношения себя изжили?
Это должен каждый решать сам для себя. Для кого-то оно, безусловно, есть. Скажем, для Сорокина или Лимонова. А для кого-то – нет. Это может быть противостояние не с властью, а с обществом. По-моему, все зависит от внутренней честности, когда ты не боишься говорить на болевые темы, волнующие тебя, это не может не затронуть и твоего зрителя, читателя.
Можно ли требовать внутренней честности от власти, особенно если человек находится на том уровне, с которого падение априори смертельно?
Никто и не требует. Это художник – карандаш сам для себя. У политиков другая система мышления. Есть качество, которое власть унаследовала от Ивана Грозного – дикая бессмысленная обидчивость. Бессмысленное чувство, позволяющее во имя собственной защиты мстить своему народу. Конечно, хотелось бы, чтобы власти предержащие обладали не дидактическими понятиями добра и зла, а неким моральным ядром, о котором Кант говорил: «Нравственные законы внутри нас...»
